ДЕМБЕЛЬ

Однако вернусь в конец мая 1953 года. Как я раньше писал, мои поездки в Херсон военных и после военных лет были связаны с мечтой о гражданском или торговом флоте, чтобы видеть мир обширнее, континенты и океаны. Промысловый флот тоже устраивал, он выходил в океанские просторы. Чуть раньше в корабельной библиотеке я взял книгу, автором которой был капитан директор Китобойной флотилии “Слава”. Прочел и сагитировал еще одного служивого написать письмо в Одессу. Получили ответ в марте 1953 г. требуют выслать характеристики, заверенные и с двумя рекомендуемыми людьми. Так полагалось в Империи оформлять визы. И надо же в такой неподходящий момент, я только вышел с отсидки по “губе”, а туда не попадают “отличники” политической благонадежности. Пошли мы к офицерам, а дудки, исправитесь, дадим. Ну думая на полдороге останавливаться не и моих правилах. Приду на гражданку буду дерзать, пока не осуществлю мечту. Пришли с моря в бухту Палдиски, на рейде бросили якорь. Недели две назад в Таллине меня вызвали в гор. ЗАГС, где вручили свидетельство об изменении фамилии. По-видимому Питерский ЗАГС, как-то связался, так как бланк отпечатан на двух языках. В общем пока мы морячили на ученьях, я ничего не предпринимал надеялся на новую фамилию. Как чувствовал демобилизацию. Спасибо мудрому Маленкову, я подчеркиваю, это дело без иронии, умный был глава государства. Решением Совета Министров из флота начали демобилизовывать, в частности, с “Серьезного” 12 человек, в том числе и я, кая Блохин. Новая ксива в кармане. С утра быстренько собрали всех в кают компанию, командир зачитал приказ, пожелал как и годится. Вернулись в свой кубрик, выпили на прощанье. Подошел к борту буксир начали целоваться, до слёз дошло. Перепрыгнули на буксир, я оттуда кричу, - братцы, больше мы с вами в жизни никогда не увидимся, и я был прав. Одного Вальку Голикова через 20 лет нашёл в Питере. Сопровождал нас мичман, высадясь на берег в этом городке первым делом нашли кабак. Хорошо посидели, добре напоили “сундука”. Откуда-то комендатура пронюхала, собралась арестовывать. Мы по совпадению нашли две грузовые машины, следовавших в Таллин и уехали благополучно по дороге забрали у мичмана свои документы. Что было вопреки уставу. Ночью приехали в Таллин, где формировались составы под демобилизованных. Питерцы зовут меня с собой, но я отказался. Да и не с чем, выдали нам считанные рубли. СССР рядовых воинов не жаловало субсидиями, как и рабочих. Составы конечно не пассажирские, а “телятники” соломой застланы, на вагоне крейдой написано Днепропетровский. Залез в него, улегся на соломе и уснул. Утром где-то в степи состав остановился, подвезли солдатские кухни, начали кормить. Везут не спеша в городах на станциях не останавливали. Познакомились с попутчиками, я говорю: - меня такая езда не устраивает. А что же делать говорят демобилизованные воины, документы наши у начальника состава. Ан говорю, а у меня вот они, показываю. Рассказал им как мы “обтяпали” это дело. Говорю троим, -бегите к начальству, так мол и так у нас сестра здесь или девушка. Послушали и получилось, вернулись с документами. Вышли на узловой станции пересели на пассажирский и быстро очутились в Киеве. День провели в столице, хорошо выпили и с билетами в карман уложились спать в зале ожидания. Где-то в полночь отправляется поезд на Днепро. Кто-то проснулся и поднял всех, так как поезд отходит, но увы, пока выбежали на перрон, а он тю-тю ушел, правда хвост увидели и на том спасибо. А мы рассчитывали днем будем в Днепре и последние рублики “скушали”, отмечая встречу с Украиной. Пришлось кое-что продать, следуя уже на другом поезде, поскольку уже и на харчи ничего не оставалось. В рiдну Василькiвку приехал на рассвете, не помню почему в такое время. Смутно помню первые дни в риднiй xaтi. С едой, конечно, плохо. Мама домохозяйка по болезни и четверо учащихся школьников. Дней двадцать отдыхал, почувствовал свободу. Ну и думал куда идти работать. Шоферские права утеряны или ворованы. Да и какой я шофер без практики. Съездил в ГАИ Днепро, написал заявление об утере, пошел по правилам уличного движения сдавать, не сдал. За первым разом никто сдать экзамен не сможет. Кому на лапу дать не знал, да и нечего. Повторно назначили число сдачи, я не явился. Тем и закончилась моя шоферская профессия, да и начала ее не было. Каждый вечер в центре гулял в так называемом парке. После кончины Йоськи Сталина, власти провели амнистию, освободив много уголовников, забыв отпустить политических, без вины виноватых. Поэтому летом 1953 г. воровство, убийства, драк больше было, чем в военные годы. Само собой коснулось это явление и Васильковки. Поскольку в драке, я страха никогда не испытывал, меня быстро “признали” приближенные “элементы”. И так я стал “верха держать” в центре. Масса друзей по возрасту и много старше, по много лет “отсидевших”. Выпивали каждый вечер, а после всевозможные “разборки”. Спасибо Блохе Ивану Дмитриевичу, работал по шабашке на лубзаводе, как-то встретил меня и говорит: приходи к нам в бригаду строителей. Вот так я включился до працi, а сила была, еще ничем не болел. Работа тяжелая, но бетонировали в цехе или чистили ямы, где коноплю мочат, потом для финских домиков строили деревянные сараи. Строительного материала было много. Бригадир и все остальные брали домой доски, один раз и я с братом привезли несколько досок за месяц заплатили мало, хотя водка каждый обед была. Но заработок меня не устраивал, так как кормить большое семейство и сам голый, кроме Флотского не во что было одеться. Это сейчас демобилизованных батьки встречают, приобретя обувь и одежу и музыку. Тогда все было сложней и бедность почти в каждой семье. Но зато все дома радиофицированы и электрический свет от нашей ГЭС. Уже легче стало и веселей и светлей на душе. Появились первые деньги с заработка. Мама купила мне коричневый костюм и зимнее пальто на выход имел одну рубашку и футболку. В начале осени сосед дядько Осняч Григорий предложил мне и Булаве Григорию работу - Павлоградскому масложирзаводу добывать камень в нашем карьере. Поехали в Павлоград, написали заявление и как ихние рабочие получали командировочные, а за количество вывезенного добытого камня - зарплату. Зав.карьера выделил нам забой поганенький. Так я начал осваивать новую работу. Ломик, большая кувалда, лопаты, вила специальные для оскола при погрузке машины. Носилки, тачка с одним колесом. Со стороны смотреть на Эту работу, то кажется каторга, а привыкнешь, втянешься и ничего страшного. Сначала очистили забой, потом снизу ищешь трещину в пласте и ломиком подрываешь пласт. Большой камень разбиваешь кувалдой. В одно место бьешь раз двадцать, тридцать, а бригадир говорит, - грiй грiй, то место действительно стает горячим и появляется трещина, которую острым ломиком расчленяешь. Крупный камень /бут/ складываешь в штабель, а мелкий /оскол/ отдельно штабелем носим носилками или тачкой возим. А приходят машины с Павлограда, грузим вручную. При такой работе б хорошую еду, а где ее взять в то время, кусочек сала, пара яиц и бутылка молока. Приварка не было. В зависимости от вывезенной продукции шла зарплата. По тому времени неплохо получалось. По машине нам завезли шелухи из семечек подсолнуха, хорошее топливо считалось Маслозавод этот перерабатывал семечки. За деньгами ездили в Павлоград. Месяца четыре мы у них работали. После нового года рассчитались, уже им камень не нужен был. Осняч Григорий не стал работать, а пришел Григорий Бабах, мы новой бригадой заключили договор с колхозом с под Письменной на столько-то кубометров. Колхоз платил деньгами, а иногда кое-что выписывал из. продуктов. Выполнив энное количество камня, заключали с другим колхозом договор или какой-то организацией. Где-то в ноябре 1954 г. поехали в Письменную получать деньги. Рассчитались все как положено, ожидая поезда зашли в буфет, в нем все два столика. С Бабаком мы сели вместе, а Булава за другим столиком. Слышим после пропущенных внутрь пару стаканов водки Булава Григорий с кем-то крупно говорит. Оказывается это студенты Днепропетровского железнодорожного техникума приехали с концертом и до начала представления выпили в своем кругу. Булава подходи к нам и зовет на улицу. Выходим на перрон, ничего не зная, смотрим вся “ватага” ожидает нас на углу вокзала у туалета. Не гласно распределились, со мной в туалет идет самый большой “поговорить”. Только зашли во внутрь, он выхватывает нож и на меня всей тушей. Я его ногой в живот, он отлетел и сел задницей на бетонированный пол. Поднялся, подскочил ко мне и взмахом руки с ножом старается попасть в живот. Я в это время левой рукой отбиваю нож в сторону, пожертвовав своим большим пальцем. Таким образом располосовал вдоль весь палец. В один миг, увидев мою окровавленную руку, этот “бык” рванул, что есть силы с туалетной на улицу. А я сжал пальцами место разреза, чтобы кровь остановить, выскочил за ним. Смотрю он перебегает через рельсы и бежит в сторону клуба. Я за ним, подхватив на ходу костыль шпалы, стал настигать его. А на улице грязь ноябрьская, спадает у меня галош с ботинка и то время так ходили, обутыми. Вижу что не догоняю, бросаю в него костыль и попадаю по загривку. Рукой он схватился за то месте и не останавливаясь “юркнул” в клуб, Остановился я на крыльце, подбежали и моих два Грыцька, я им даю поручение, -стоять у двери, а сам пошел вокруг здания, нет ли черного хода. Да другого хода в клубе нет, это уже хорошо для меня. Здесь я его и накрою. Захожу в клуб, а вы, к своим обращаюсь, - стойте у дверей, что бы он не ушел от меня. В середине людей много, его не видно. Прошел я на сцену и за нее, все закутки осмотрел, нет и все. Выхожу на крыльцо, смотрю и моих Григориев нет. Всякие мысли приходят, может погнались за ним чертом Опять вошел в зал, все прочесал глазами, да нет же иду на вокзал, пусто и здесь. Левый кулак мой в запекшейся крови и такая обида и злость на своих друзей, а что тут сделаешь, выяснять не с кого очередной раз, я без вины виноват остался. Нашел медпункт ихний, а в вокзале помыл дурак руки это нельзя делать. Сестра обработал руку, врач три скобы бронзовых наложил на рану, забинтовали ее и с бинтом через шею в подвешенном положении руки стал ожидать поезда. Кругом темно и пусто, а в душе моей тоже самое. “Так уже на роду написано” за кого-то подставлять свою голову. Среди ночи вернулся домой. От боли в руке почти не спал. На другой день пришло проведать много друзей, кроме тех “друзей” в кавычках. Видно совесть их затронула. А может сдрейфили зная мой характер. Через два дня только пошел я в поликлинику, не выдержал адской боли. Хирург Злой, фамилия у него такая, мой собутыльник по выходным, увидел мой палец, ахнул. Так его “раздуло”, что скобы чуть видно. Берет в руки свои плоскогубцы и вырывает эти три скобы. Так все загноилось, что могло буть гiрше, як казав один сатирик. Все эти процедуры без наркоза, короче с хирургом я вышел белый как мел. Почти два месяца носился с рукой, не работая и ничего не получая. Те два “друга” завербовались на север, увидел я их года через три. Так им не хорошо в глаза мне смотреть, что-то мямлили, с минуту постоял я и ушел. Так я им и не простил их подлости.