Малость “проскочил”, не последовательно изложил события тех лет. Как я уже писал, семьи были немалые в тридцатые годы. В моих сверстников было по два по три брата, а я один. Зато двоюродных у меня было достаточно. Поэтому иногда меня заносило гулять на Первомайскую улицу, поскольку там гуляли мои двоюродные Донец Ваня и Николай. Или на нашу Кировскую улицу, но чуть выше до кладбища жили братья Здор и Жмурко Федя. Жмурко - это фамилия моей матери /девичья/. На них я и похож. Федя был старше меня, с 1925 года, но мы с ним были как родные и дружили. Наши характеры очень схожи. Мечтатели и романтики любили поспорить, палец в рот не клади. Пойдем в центр посмотрим революционное кино. Идем домой и фантазируем, и конечно с песней. А пели прекрасно, так говорили люди. Федя был красив, брюнет. После кино говорил, я худой, меня пуля пройдет насквозь, ничего не задев в животе... Еще он говорил, -придут немцы, будем партизанить. Оружия осталось много, после отступления наших. Начали гибнуть люди. Особенно пацаны, подростки. То по снаряду ударяли железом, камнем. Бомбу разбирали, не говоря уже о минах противопехотных, противотанковых. Потери ощутимые, даже в масштабах района. Подрывались и взрослые на минах. Однажды в октябре или ноябре, придя к Феде домой, застал там Лихацкого Григория. Пятьдесят с лишним лет назад трудно восстановить разговор между нами в 1941 году. Вроде того, что много мин у озера и речки, гибнут ни в чем неповинные люди. Лихацкий, как старший по возрасту и возглавил нашу команду. Человек шесть набралось. И пошли до озера противотанковым окопом до речки, по над речкой до взорванного деревянного моста. У моста целый штабель противотанковых мин. Несколько штук разминировали и мы. Между речкой и шоссе Павлоград-Васильковка, вырыт противотанковый ров, с временным мостиком, на тот период тоже взорван был. Где -то взялась тут женщина с плачем, обратилась к нам. Между двумя взорванными мостами ее пятнадцать гусей. Так помогите в окоп загнать и выбросить наверх, тогда она только сможет погнать их домой. Мы с Федей оказались самими жалостливыми. Взяв по пустому ящику из под мин /дома пригодится/ пошли выручать бабку. С полчаса потребовалось нам на ловлю гусей. По уламкам моста выбрались мы и пошли домой. Выйдя на шоссе услышали свист со стороны минного поля. Оттуда машут руками, призывая вернуться к ним. Ну останови кто-нибудь нас, мы сделали доброе дело и были на пути домой, мы бы не потеряли дорогого нам всем Федю Жмурка. А Украина, не побоюсь такого масштабного слова, может быть второго Тараса Шевченко. К 1941 году у него уже была написана толстая тетрадка стихов и целый альбом рисунков. Все схватывал на ходу и стих и рисунок. Со временем, это была бы личность. Кроме меня, его никто и не вспоминает. В тысячу раз обиднее делается, зная о том, что в своей гибели он не виноват. Лихацкому я так и не простил этого, до его кончины. Федю он пережил на 30 лет. В то время была ужасная грязь, добравшись к ним увидели такую картину. Три противотанковых мины заряжены толом. Он дает одну Феде, а сам с двумя идет к горящей куче тола. Четыре человека спрятались в окоп возле моста. Я спрятаться не успевал и развернулся бегом в сторону шоссе. Бросив в огонь с горящим толом, а его там было ни одна сотня кило, они побежали в сторону речки. Через несколько секунд, взрыв страшной силы. Вся взрывная волна пошла в мою сторону с меньшим количеством осколков. В их сторону сыпануло осколки и горящий тол. На сколько мой вывод правильный не знаю, но истина в нем есть. Взрывная волна подняла меня вверх, развернув к взрыву бросив лицом об землю. Повезло, что не об сухую, а в грязь. Всего этого я не помню. Наверное, взрыв такой силы отшибает сознание в один миг. Мне кажется в подобных случаях человек лишается жизни, не думая, не чувствуя, не ощущая боли и не зная, что он уже не жилец. Сколько секунд, я был на “том свете” не знаю. Открыв глаза, но не открою рот. Подбородок в грязи и в крови, течет она и по шее. Пальцами разжал рот, зубы целые. Осмотрелся, вижу в метрах в тридцати лежит Федя, лицо чистое, смотрит в мою сторону, что-то говорит, но я его не слышу. В ушах сплошной шум и свист не прекращается. Лихацкий лежит вниз лицом без сознания, пробуя ползти. Одежда на нем тлеет, дымится. Кто-то набрал в речке воды, поливает его. Подбежали и ко мне, пытаясь остановить кровь, к этому времени воротник мой уже красный. Небольшая ранка слева на подбородке и на шее с тыльной части. Ту ранку, что на подбородке придавил пальцем, а затылок кое-как, и полностью не могу остановить кровь. Кто на ногах, вывод сделали такой: Лихацкий жить не будет. Федя, Федя, у него оказалась самая тяжелая рана, низ живота вырван. Ранение в живот, в войну считалось самым тяжелым и смертельным. Все время он был в сознании. Так они и остались пока лежать на земле. Я пошел своим ходом с Булавой Иваном, кое как перебрались по уламкам моста и выйдя на шоссе, я отправил своего сопровождающего быстрее оповестить родных. А сам прилепив бумагу к затылку, придерживая левой рукой приближался к Васильковке. Поскольку крови потерял уже немало, я стал задыхаться, думаю, ну все “хана” мне не дойду. Потом вроде бы опять восстановилось дыхание, дойдя до крайней хаты увидал женщину. Окликнул ее, увидев меня она на какое-то время потеряла дар речи. К тому времени моя одежда сделалась темно-красной. Сорвав с себя косынку начала вязать мою шею. Опять я пошел, у какого-то дома мне навстречу бежали девушки с нашей улицы. В начале войны они окончили курсы медсестер, имея при себе бинты и лекарства. Профессионально перевязав меня, уложили на бричку и повезли в центральную больницу. К этому времени наступил вечер, а больница и ее операционная без света, что там делали, я уже не помню. Микро осколок так и остался в моем затылке. При нажатии пальцем по ранке чувствую резкую боль, так что память войны всегда со мной. Контузию я ощущал еще не один год. От медкомиссии, я это скрывал, иначе не видеть бы мне флотской службы. А невропатолог все время с подозрением, с натяжкой пропускал и ставил слово “годен”. Из больницы привезли меня домой, уже стемнело на улице. И в это время мимо нас везли Федю, - “Блошко”, услышал я голос его, в последний раз обменялись ободряющими кличками. В три часа ночи он умер в сознании, успокаивая мать. Ушел из жизни талант, романтик, железный юноша. Таких не миллионы, а единицы. Без меня Федю и хоронили. Я лежал в постели, сильно болела голова, отечность лица и шеи, а главное весть за Федю, плюс контузия сделали мои ноги ватными. Не мог пойти и десять метров. Не плакал, а ревел навзрыд с нервной дрожью в теле. С этой душевной раной я и живу. Не помню, сколько я выздоравливал, но контузию чувствовал десятилетия. Моя же душевная рана, так и осталась неизлечимой. Обида за смерть брата ни в чем неповинного в своей гибели. По - немецки полицай - Шуцман. В гражданском, но с повязкой на рукаве и с винтовкой. Биржа труда открылась, для нас новое слово. По приказу коменданта введен комендантский час. Не помню с какого часа запрещалось движение на улице, и разные приказы, как например, оружие, радиоприемники сдать, не то расстрел. В расход пустили несколько евреев, не успевших уехать. Еще забыл упомянуть, в 1941 году, на “передке”, так называлась среди воевавших линия фронта, кроме старшин и лейтенантов, никого из старших не было. Вот так в первые месяцы воевали. Начальство бежало первым от немца машинами, которых так мало было в то время. Паника и разброд царили полностью в Красной Армии. И большая часть мужчин и молодых хлопцев вернулись из плена. Особенно те люди, которые пострадали от советской власти. А таких людей в Васильковке было немало. Если их часть отступала по территории Украины, то они дезертировали. Много пленных осталось жить у нас. Возобновились работы в колхозах. Немцы их не разогнали, не дураки, они знали что такая форма ведения хозяйства наиболее выгодна для государства - можно все вывезти под метелку, не оставив ничего производителю. Колхозы называли именами исторических личностей: Б. Хмельницкий и т.п.
Часть 5