РАБОТА

Пошел и я работать в колхоз. В степи будка на колесах, там с нами пацаны пленные работали. После работы отдыхали, веселились как могли. В углу будки висел портрет Гитлера. Мы ему глаза выкололи и помидорами бросали в него. Наступила пора отправки молодежи в Германию. Брали больше девушек и молодых семнадцатилетних хлопцев. Обязательно физически здоровых, дабы не заразить арийцев болезнями. Были и такие, что ехали добровольно. Другие наоборот симулировали болезнь и перед медкомиссией пили разную отраву, чтобы их забраковали. В Васильковке спасением от Германии был Лубзавод. Кто работал на этом предприятии, имел “броню”. Человек шестьсот молодых людей избежало и этой участи. Работали в две смены -дневную и ночную. Поступил и я туда работать. Платили мало, карбованцiв шестьсот, Украiнськими червiнцями. Печатались они в мiстi Piвнe, то була столица Украiни. На газетной бумаге, синего цвета изображения, но рисунка не помню. Десять кочанов кукурузы стоило 40 карбованцiв. На заводе кроме зарплаты, на талоны получали крупу пшена, подсолнечное масло и хлеб. Все это в мизерном количестве. Основная продукция завод Луб - с переработанной конопли получалось волокно отборное. Его прессовали в тюки и отправляли вагонами на фабрики ткацкие. Думаю, что брезент с такого волокна ткут. Луб производили в Основном цехе. Так почему-то называли Основной. Несколько станков из вальцов, через них пропускались снопы конопли. После вальцов станок, где прочесывали волокно и получался длинноволокнистый Луб чистый, как девичья коса. Твердая часть конопли /отходы/ шла на топку локомобиля-производителя электроэнергии. Отходы назывались Костра, как топливо продавали ее и рабочим. Горит хорошо, но взрывоопасно, если много засыпать в плиту. Основной цех во время работы можно смело назвать исчадия ада. Грохот от вальцов и пыль стоит туманом зеленым. Кроме марлевых повязок от пыли другой защиты не было. Хотя пара вентиляторов, отсасывающих пыль и Костру была. Отходы волокна шли на производство веревки, шпагата и пакли. Рядом Основным был Канатный цех - в нем я и работал. Работа в основном ручная. У торцовой стены цеха стоял ряд колёс деревянных, метра два в диаметре, закрепленных на оси и вращающихся мускульной силой. Крутишь за ручку большое колесо, через ремень вращение передается на малое колесо и три или четыре вращающих блока или валика. За них девушки и цепляли за крючки волокно, коим были опоясаны и двигались “задним ходом” метров пятьдесят. Правой рукой вытягивая пучок пряжи, от вращения которая превращалась в шпагат, из которого тут же в цехе, но в другом месте производили канаты или веревки разного диаметра или величины. В общем мы, подростки, крутили колеса. И таким способом всю смену, дневную или ночную. Нелегко было, ну зато весело, круглом одна молодежь. Человек сто пленных наших солдат работало на заводе, директором был Лобко Н., сверстник моего батька. Ездил он в тачанке, “раздобревший” на харчах калорийных своих или немецких. А хозяином завода был немец Донаре, по званию комендант. Тот везде на автомобиле “Опель”- “кадет” или “капитан”. Возили его шофера наши, две переводчицы было. Своя заводская охрана, как полиция во главе с Ганжа Николаем. Они же и пожарники. Немцы есть немцы, предприимчивость в любых условиях, несмотря на военное время завезли новое оборудование: локомобиль, станки: то есть расширять производство и ассортимент новых товаров или продукции, что нашему довоенному заводу и не снилось. Цех Основной с Канатным имели общий двор или площадку, на обеденный перерыв собирались вместе поговорить, попить воды с бака, установленного посреди площади. Однажды и я воспользовался свободной кружкой, прикрепленной к баку, нацедил воды и пью. В это время подходит ко мне незнакомый парень, года на три старше, меня, и подбивает кружку, аж зубы застучали. Другой с обидой отошел бы в сторону, видя что обидчик не его весовой категории, только не я, “Блошко”. С ходу прямым в скулу и “фитиль” на земле. И до и после убеждался, что во мне “умер” боксер. Не знаю, кто и как, но фамилию мою узнали, и что ищет сам начальник охраны меня. Оказывается тот жлоб приходится Ганже /полицейскому/ племянником. Я ушел в сторону конторы, еще не зная как быть: бежать или идти в цех. Выхожу из-за угла конторы и прямо в руки Ганже и Вiленко, начальника Основного цеха. Я, Блоха Иван Иванович, а зимой расстреляли партизана Блоху Ивана Сергеевича. Я об этой трагедии опишу позже. Так вот они приняли меня за сына партизана, все данные сходны. Привел в свой кабинет меня и начали избивать, приговаривая: “по батьковому пути идешь”, первоначально за волос и об стенку головой, потом бросил на цементный пол и сапогам под ребро, дух забило мне, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кто передал в цех эту весть, но прибежало много людей, среди них и брат Здор И.Н. Говорят и до коменданта дошло. Короче он сдрейфил, когда молодежь начала дверь рвать, угрожая и обзывая его, и то как мог. Таким путем только и выручили меня. Я все же пригрозил ему уходя, но “отходил” он меня здорово. Лицо, голова, грудь, спина - все в кровоподтеках. На работу с неделю не ходил. Позже Беленко, как бы жалея, взял меня в Основной цех на подкачку воды в Локомобиль. И опекал, как мог. С Ганжой я так и не рассчитался, с немцами он убежал. От них он тоже драпанул, но остался жив. По рассказам, где-то на Кубани осел. На родине так ни разу и не появился. Много в войну было людей озлобленных на СССР, сама же советская власть в этом и виновата. Репрессировав ни в чем неповинных людей. В начале войны в каждом районе области создавались партизанские отряды. Был такой и в Васильковке: но где же тут партизанить без леса или других естественных укрытий. И где-то зимой, очень суровой 1941 г. их переловили по домам, кое-кто отстреливался. Противотанковые рвы занесены были снегом. На окраине Васильковки по дороге на Лубзавод и приготовили такую снежную яму для расстрела партизан. В выходной день на двух автомобилях, полураздетых, со связанными руками, мимо многолюдного базара, их и повезли на казнь. Подвезли к этой снежной могиле /можно себе представить какой была зима, если ров шесть метров запрессован полностью снегом/. И так 56 человек, среди них четыре женщины, через открытый задний борт по два-три человека выталкивали и подводили к окопу. Из пистолета и автомата пускали в “расход”. Жуткая картина, особенно женщины, кричали, упираясь такому жестокому исходу. Смерть смерти разница. Закончив казнь, забросав снегом, не забыв выставить часовых. Так они и охраняли несколько дней мертвецов. Не давая родным похоронить по человечески.